Разбили небо.
Ушли слова.
Потеряны в соблазне мысли смелые как паруса...
Расплакались.
Мы сплавились.
Лети ко мне. Я не предам тебя, если только не умру...
Прости меня.
И укради у всех.
Я возле неба нарисован белым сном заката.
И призрак я.
Слепое солнце.
Мне нет здесь места среди тех, кто сердцем жив.
Забудь других.
Молю тебя.
Ты - словно небо. Я словно слово мягкое и кровь.
Я расплачУсь.
Я расплАчусь...
За всех, кто умер в мыслях о тебе и больше нет...
***
Тепло испито. В венах - молоко.
Я одержим - я отдал все, что только мог.
Убит бессоницей. дрожу и стыну.
И я к Тебе: Твоей свою укрою спину.
Теплом пропитан. Вены - паутины.
Я рву свой пульс и мыслей честность длинных,
Чтоб кровью стать Тебе и светом,
Открытым светло-красным небом...
19 марта 2008 г.
Боже мой! Так светло становится, когда приходит на улицу солнце... Ты смотришь на него, его лучи Твои целуют губы, Твое обнимают тело... Я часто обнимаю себя, обнимаю Тебя мыслями, слушаю Твою божественно-мягкую музыку, и чувствую, что счастлив... тобой счастлив... небом счастлив... мне не нужно ничего, кроме покоя в Тебе, кроме меня в Тебя... кроме Тебя во мне... мягкость по солнцу...
Я всегда верил во что-то, сам не зная во что... просто помнил Твои глаза... и представлял Тебя ночью рядышком со мною... Так случаось... Черным призраком ложась рядом, Ты - во мне... Я в Тебе... потом слезы... Я в темноте видел несуществующий блес несуществующих глаз... только фантом... Но так близко... так во Мне так в Тебе...
Я рад каждому лучу солнца, как судорожно я готов обнимать его, это солнце, всем телом, чтоб только обжечься, а боль - она будет платой за Твое присутствие во мне... Я рад кажому взмаху крыльев голубя, каждому веянию ветра... Как больной СПИДом глупыш, встречаю рассвет, проведенный в очередной раз в мыслях о Тебе...
Я плачу часто услышав фразу, знакомую... и весомую... Твои губы - из них вылетают Твои мысли... Я люблю Твои губы - они мой проводник в Тебя...
А по вечерам, когда Тайга затихает немного, переливаясь светом в лучах закатах и смешиваясь с запахо росистого воздуха полуночного, я застываю в ожидании Чуда и Моря с Тобой... Вечность - ничто, пока нет Тебя со мной. Ты... в каждом шорохе молодых, но таких крепких веток... Ты... в каждой моей клеточке музыкой своей рвешься-бьешься... В Меня... В Тебя...
Писалось под музыку: Макс Фадеев "Кусай свои губы"
Запись от 04.04.08 19:36
Последний раз редактировалось: 04.04.08 19:37
В третий день апреля Мне не забыть
ТОо волшебство, что принесла Тайга,
В своих рассветах...
И чтоб любить
Тебя...через дороги и века
растаял я под снегом
Без нежности и света...
И не терять
В Твоих признаниях Свое начало,
Во Мне есть Ты...
И чтоб искать
Тебя ...так мало
Времени осталось -
Умру в конце весны...
И не вернуть
Минут, они так скоротечны,
Ты знаешь это...
Хочу в этот путь,
Что приведет к Тебе навечно...
Так честно неизбежно!
Тайга в своих рассветах...
Писалось под музыку: Земфира "Ты же учишь меня летать..."
Запись от 04.04.08 18:50
Я полюбила Вас
медленно верно газ
плыл по уставшей комнате,
не задевая глаз
тех, что вы вряд и вспомните
бился не ровно пульс
мысли казались голыми
из пистолета грусть
целилась прямо в голову
Строчки летели вниз
матом ругались дворники
я выбирала жизньт
стоя на подоконнике
в утренний сонный час,
в час когда все расстаяло
я полюбила вас,
Марина Цветаева...
Твои движения ночными светлячками тревожат солнце внутри меня... я, стоя, коленях, убеждаю, что это только мечта... что только Ты и Я... но так далеко... так нелегко дышать...Я смотреть в твои глаза, дышать в твои глаза, бежать хочу... лететь, ехать... Плевать...
И ждать Тебя, каждой ночью, нежно ждать... летать и верить, что все вспышки и Твой силуэт... хех... Я никому не скажу... Просто прикаснусь... ты знаешь мою квартиру, маленькую, забавно простую, и я ее знаю... Хочу узнать Тебя во Мне, Себя в Тебе...
Ночами и утром... плакать и не бояться слез... просто чтоб ловились они Твоими губами... и таять нежно-нежно...
Ты знаешь, ТЫ все знаешь... мне стыдно... Твои улыбки и слова: "чувства)) без остановочные и непренуждённые)))))" Бог, знает Бог, как я живу этим... Я так верю, что "нет ничего сложного в жизни - всё просто!!" Но так верю и в Тебя...
Укради меня... как тогда, теперь только так, чтоб реально... и навека... И будут века полета, века совершенства, века Неба и Тепла... Любви...
Боль - моя...
И в этом не моя вина...
И в этом не твоя вина...
И в этом ты и я...
Боль - река...
Плывем по ней,
Плывем за ней...
В морскую колыбель вдвоем...
Мы тихо упадем...
Не вернуть тебя...
И многих нет со мной...
Уходят ли своей мечтой?
Уходят ли мечтой?
И пускай...
Мы сбиты с ног:
И ты, и я
И в этом не твоя вина...
И в этом не моя...
(Линда)
Убийца жизни – это больно? Это страшно? Это совестно? Как много огня можно погубить, убив. Как простые случайности спасают одного, убивают другого?! Это так надо. Хрупкость слов придумали боги, чтоб их тотемами восхищались. И кошки не умеют лишь потому разговаривать, что их слова весомы слишком. Умеет разговаривать тот, кому менее всего нужна речь, тот, от чьей речи пользы меньше, чем от абсолютного нуля. Верность этих слов – совсем слепа, не услышана никем.
Ее имя носит только тот, кто не верит в жизнь. Потому не верит и в жизнь. Потому и не живет. Ее имя – это сгусток постепенно движущихся кровавых волн, мягких, но колких. Она не любила цветов. Они казались ей мертвыми, если стояли на подоконнике и испускали душистый аромат. Они не имели в себе жизни… Цветы, стоящие в вазе, для нее – это как человек, вскрывший себе вены и кровь, вытекая, оставляет его вены и тело бездушным. Так и они, ярко-розовые цветы…
Ее волосы были чуть длиннее, чем шерсть канадского сфинкса. Черные, крашеные волосы и постоянный запах табака – это то, что выделяло ее. Это было ее визитной карточкой. Кроме этого, она все время носила черные кожаные перчатки без пальцев. Она никогда на улице их не снимала. Она прятала под ними многочисленные шрамы. Она вскрывала себе вены и уродовала ладони. Она любила свою кровь пить. Она рисовала своею кровью. Шедевры рисовала. Ее ногти были выкрашены в черное. Ее боялись. Она была ранимой. Ее стихи и картины имели бы успех, если бы она рисовала их гуашью или маслом, а не кровью… она любила вкус железа.
По вечерам она выходила в парк с розовым цветком, где мало людей и много голубей. За полчаса весь парк мог насытиться ее мыслями, призрачными и сумасшедшими. Но она всегда думала об одном лишь, об одном… она вдыхала то чистый свежий вечерний аромат, то никотин. Она предпочитала делать себе больно, приносить вред. Ее картины были нарисованы сначала воображением, сидя здесь на скамье и слушая музыку ветров и листьев осенью, птиц мертвых – зимой, весной же – вдыхала она запах тающего снега и летом ее черные губы прикасались к прохладе вечера безлюдно-спокойного. Она плавилась. Часто сигареты выпадали из ее рук – она была полуживой, полоумной. Она не ела три дня, на четвертый же выпивала бокал теплого вина и снова отправлялась в дорогу. Ее кровь была самой прозрачно-красной… а ее алое платье и глаза искренне серые придавали некую торжественность дням, проходящим вне ее существа. Она не была наркоманкой. Она просто резала себя. Резала кожу и рисовала кровью. Ее была слишком чувствительной и необычайно бледной. Только закатное солнце вечернее могло нарисовать на ее лице улыбку.
Все время, каждый день, когда на часах было семь вечера, она вставала и шла направо от парка по направлению к лесу.
Летом лес необычно был поющим… мрачно-торжественным, и она плакала, пока шла по тропинке, ею протоптанной. Так было уже три года и одиннадцать месяцев. Она подходила к старой осине, снимала перчатку на правой руке и касалась корней, потом снова взахлеб, снова плакала. Вся краска по лицу растекалась. Она одевала перчатку, и ложила цветок у корней осины. К тому времени луна всходила. Она доставала нож и оставляла очередную рану на ладони, поливая каплею крови цветок… и к черту покидала это место.
– Прошло столько же, сколько и осталось… - и исчезала она в сумерках деревьев и тумана.
Приходя к себе в маленькую квартирку, она начинала рисовать печаль свою. Она рисовала одно и тоже… Она рисовала лицо. Но без слез уже, без истерики - почти безмолвно, только изредка напевая что-то. Она любила свою кровь. Ее мукам приходил конец только на три часа в чутки, когда она ложилась спать, сняв с себя кровавое платье, оставшись нагою…
Потом снова утро, снова парк… снова картины… и розовый цветок… и так по кругу. Те же слезы, та же искренность.
Ее квартира до краев была забита разными мольбертами и чистыми холстами. Свободным был только сан узел, в котором весь старый, слегка заплесневелый кафель был измазан кровью.
Она спала. Утро еще не скоро, но истекут три часа. Ее постель была всегда в крови. Слезы и кровь. Кровь и слезы. Не сказать только о снах, что снились ей…
Ее длинное красное платье, казалось, сотканное из крови, что варится в огне… развивалось на ветру, и она смотрела на угрюмое небо… и звезды плакали. Вдали она увидела огонь, запах дыма так отчетливо доносился до ее нюха… обнимал ее скулы и голые ступни… она видела, как горит ее осина… она приняла огонь себе в глаза. Она выбежала необутая по камням… и в лес.
Ее осина вспыхнула не из чего… и слезы рекою брызнули… соленые и горячие… она стояла минуту неподвижно и потом сорвалась резко. Она побежала назад, в дом и начала выносить все свои картины, все, что было написано кровью, и несла все это к осине и кидала в огонь.
Огонь!!! Только огонь!
Когда все картины были в огне и потрескивали, она сняла с себя платье, и кинулась в этот огонь. Плавились ее волосы, ее кожа… самая чувствительная кожа… она горела… было светло. От огня. От крика. Она зажгла ночь. Она танцевала горящей… и пела как поет тот, кто потерял надежду в жизнь, кто потерял любимого человека. Она не просила спасения – она просилась к ней. Туда, где она, будет не больно… а место их первой встречи, здесь, возле осины, было священным, когда оно загорелось, - это был знак, что пора, пора к ней… туда, где цветы не бывают мертвыми…
Крик раздавался весь день после… в виде эхо… и зацвели красные маки. А розовый последний цветок, что она принесла к осине, так и не сгорел… он лишь стал сухим и на нем остались только две красные кровавые капли…
