Вот интересно, откуда в свете появляется тьма? Рождается человек, счетлый, чистый... Среда заполняет его пошлостью, грубостью, глупостью, слабостью или же такова воля самого человека - стать ещё ярче или стать темнее?
- Правила простые, - сказал демиург Мазукта.- Берешь вот эту штуку,- он поднял в ладонях большую сверкающую каплю,- и бросаешь что есть силы!
Капля ухнула вниз, грянула о дно ящика и разлетелась миллионом крошечных капелек.
- А что теперь? - спросил демиург Шамбамбукли.
- А теперь надо заставить их снова собраться вместе. Всего-то делов.
- А, ну это запросто… - демиург Шамбамбукли протянул руку к каплям, но Мазукта его остановил.
- Они сами должны собраться. Понимаешь? По своей воле.
- А у них и воля есть?
- Есть… что-то вроде того. Это же игра. Каждая капля - модель человеческой души. И действует примерно по тому же алгоритму. Ну, начинай.
- Заставить их объединиться?
- Ага. Побудить к этому.
- Ну, а чего тут сложного? Я дам им язык, общий для всех. Они начнут общаться - и сольются в один народ.
- Дерзай.
Шамбамбукли тут же наделил капли языком. Как только они обрели способность высказывать свое мнение друг о друге, а главное, понимать сказанное - тут же переругались и разошлись в разные стороны. Мазукта хихикнул.
- Теперь моя очередь. Раз один общий язык не годится - я попробую наоборот, дам им великое множество самых разных языков.
Получив несколько десятков разных языков, капли тут же разбились на группы и воинственно уставились на соседей.
- Не помогло,- сказал Шамбамбукли.
- Вижу. Пробуй дальше.
- Я объединю их единой верой!- решил Шамбамбукли.
Единая вера не прижилась. Каждая группа капель тут же начала трактовать постулаты по-своему, и все только хуже перегрызлись.
- Нет-нет! - замахал руками Мазукта. - Не так. Я дам им множество верований, на любой вкус, и каждый найдет веру по себе!
Теперь, разделенные разными религиями, капли разошлись еще дальше друг от друга, некоторые налились рубиново-кровавым цветом и повели крестовые походы на иноверцев, захватывая их и испаряя на кострах.
- Нет, и так не пойдет,- вздохнул Шамбамбукли, когда убитые капли опять вернулись с дождем.- Дать им общую культуру?
- Ну дай.
С культурой произошло то же, что и с религией. Каждый взял лишь то, что понравилось ему, отринув остальное.
- Может, повести их по разным путям развития? - предложил Мазукта. - Противоположности притягиваются, они начнут приглядываться друг к другу, заинтересуются, найдут полезное для себя, смешают культуры…
Две основные культуры столкнулись и тысячу лет провели в затяжной бесполезной войне.
- Дать им общего врага?
Но и общий враг не объединил капли - хотя многие сплотились, всегда находились маленькие пронырливые группки, нападавшие на своих с тыла - норовя урвать самой легкой добычи. Когда же общих врагов стало много - целые группы капель стали метаться туда-сюда, заключая и нарушая договора то с той, то с другой стороной, объединяясь и распадаясь, ловя сиюминутную выгоду.
- Да как их, Деструктор побери, собрать вместе?! - не выдержал наконец Шамбамбукли.
- Понятия не имею, - пожал плечами Мазукта и захлопнул ящик. - В эту игру, кажется, еще никто никогда не выигрывал.
...Молодой монах принял постриг, и в монастыре первым его заданием было помогать остальным монахам переписывать от руки церковные уложения, псалмы и законы.
Поработав так неделю, монах обратил внимание, что все переписывают эти материалы с предыдущей копии, а не с оригинала. Удивившись этому, он обратился к отцу-настоятелю:
— Падре, ведь если кто-то допустил ошибку в первой копии, она же будет повторяться вечно, и её никак не исправить, ибо не с чем сравнить!
— Сын мой, — ответил отец-настоятель, — вообще-то мы так делали столетиями. Но, в принципе, в твоих рассуждениях что-то есть!
И с этими словами он спустился в подземелья, где в огромных сундуках хранились первоисточники, столетиями же не открывавшиеся. И пропал.
Когда прошли почти сутки со времени его исчезновения, обеспокоенный монах спустился в те же подвалы на поиски святого отца. Он нашел его сразу. Тот сидел перед громадным раскрытым томом из телячьей кожи, бился головой об острые камни подземелья и что-то нечленораздельно мычал. По покрытому грязью и ссадинами лицу его текла кровь, волосы спутались, и взгляд был безумным.
— Что с вами, святой отец? — вскричал потрясённый юноша. — Что случилось?
— Celebrate*, — простонал отец-настоятель, — слово было: «celebrate» а не «celibate»**!
* celebrate — празднуй, радуйся;
** celibate — воздерживайся (сексуальное воздержание — одна из основ католицизма).
...Из здания МГИМО выходит студент.Идёт на автостоянку,садится в BMW-X5. В этот момент звонит его смартфон.
-Алло!
-Привет,любимый!Как дела?Как сдал экзамен?
-Просто ужасно...Мне поставили четыре...
-Ну, не расстраивайся, я тебя сегодня пожалею, встретимся вечером?
-Нет, извини не могу, точнее даже не хочу... Нет настроения.
-Жаль... А что ты будешь делать?
-Я решил побыть один. Полечу вечерним рейсом во Францию, упьюсь там дорогим вином в своей квартире и буду весь вечер смотреть из окна на Эйфелевую башню.
-Хорошо, я тебя понимаю, побудь один, любимый.
-Ага, пока!
-Я тебя люблю.
-Угу...
Заводит машину и печально произносит:
-Жизнь-дерьмо!
...Приходит к ребе прихожанин и спрашивает:
- Ребе, можно я съем маленький кусочек свинины?
Ребе отвечает:
- Ты что, с ума сошел? Какая свинина?
- Ну ма-аленький-премаленький!
- Да ты Тору читал?! Запрещено, ты же знаешь!
- Ну малю-ю-юсенький!
- Да нельзя, я тебе говорю! Запрещено!
- Но почему,ребе? Я же видел, вы вчера съели?!!
- Да, но я ведь ни у кого и не спрашивал.
Мыкола заходит в хату, ищет жену:
- Гала! Галуся! Та дэ ж ця жинка… Галуся, ты дэ! Галыончик! Та дэ (где) тоби носэ, бисова баба!
Внезапно появляется Гала – торжественно тихая и отстранённая. Мыкола даже вздрагивает от неожиданности:
- Фу, ты… Гала! Шо цэ у тэбэ?… – собираясь стереть точку в центре её лба, но Гала бесстрастно предупреждающе поднимает руку.
Мыкола, опешив:
- Ой, Бо!…Я ж тико стереть хотив… Грязь же ж…
- Цэ нэ грязь… Цэ, друг мий, просветлённый трэтий глаз!
- Чого?!
- Як кажэ Рама Крышна, открой свои чакры для высшей энергии!
- Так…Зрозумив (понял)… У сельмаг знов (снова) кныжкы завэзлы… – пытаясь отобрать у жены книгу.
Гала бесстрастно:
- Нэ пытайся, друг мий, як каже вэлыкый Драхмапутра…
Мыкола прикрывает ей рот рукой:
- У моей хати попросю нэ лаяться!, положил ей руку на лоб: - Пинтиратуры нэмае, щёлкает пальцами у неё перед глазами: - Гала! Олё! Гала!
Гала, как будто очнувшись, но всё также на него не реагируя, выдернув из рядом стоящего цветочного горшка цветок, торжественно произносит:
- Пийду, возложу лотос к ногам свяченой коровы…
Мыкола кричит ей в след
- Гала! Нэ чипай (трогай) Зорьку!
Мыкола прислушивается, раздаётся грозное "му", затем треск, стук, грохот опрокинутых вёдер, через секунду в хату входит Гала – всклокоченная и помятая, в руках огрызок от цветка. Просветлевший Мыкола с надеждой спрашивает:
- Ну, як?…
- Як, як… - пасмурно отвечает Гала, стирая свой «третий глаз» на лбу, - Мэнэ озарыло… Шо индуизм в нашей хати… Нэ прыживэтся…
Москва. Зима. Холодно.
Маленький мальчик выходит во двор поиграть.
Ему скучно, никого нет, у него новый мячик. Неосторожный удар и, к его ужасу, мячик летит и попадает прямо в подвальное окно дворницкой. Из дворницкой выскакивает огромный дворник в тулупе, ушанке, сапогах, бежит за мальчиком с диким ревом. Бедный мальчик убегает и думает: "Боже мой! Зачем же я вышел в пустой двор с новым мячиком? Лучше бы я сидел дома и читал своего любимого писателя Хемингуэя!"
Куба. Жара. Плантация сахарного тростника.
Хемингуэй сидит в баре и пьет шестой или седьмой по счету двойной замороженный "Дайхири" без сахара и думает: "Боже мой! Какой же я стал серой личностью! На той Кубе, в том всемирном вердикте, с этими актрисами. А эти китаянки, которых мне вчера прислали?!! Я живу какой-то
странной, бессмысленной жизнью. Я исписался! А в это время мой друг Жан Поль Сартр в Париже творит философию будущего века, он создает экзистенциализм, у него есть идеи, ему есть для чего жить!"
Париж. Осень. Кафе.
Писатель Жан Поль Сартр сидит над одиннадцатой чашкой крепкого черного кофе и думает: "Боже мой! Зачем я живу? Я сочиняю, высосанную из пальца, бессмысленную философию, я пытаюсь применить к этой высушенной теории живую литературу, в то время, как в далекой тоталитарной России великий писатель Андрей Платонов сочиняет настоящую литературу, которая останется в веках!"
... Их было двое – Он и Она. Они где-то нашли друг друга и жили теперь одной жизнью, где-то смешной, где-то соленой, в общем, самой обыкновенной жизнью двух самых обыкновенных счастливых.
Они были счастливыми потому что были вдвоем, а это гораздо лучше, чем быть по одному.
Он носил Ее на руках, зажигал на небе звезды по ночам, строил дом, чтобы Ей было, где жить. И все говорили: «Еще бы, как его не любить, ведь он идеал! С таким легко быть счастливой!» А они слушали всех и улыбались и не говорили никому, что идеалом Его сделала Она: Он не мог быть другим, ведь был рядом с Ней. Это было их маленькой тайной.
Она ждала его, встречала и провожала, согревала их дом, чтобы Ему там было тепло и уютно. И все говорили: «Еще бы! Как ее не носить на руках, ведь она создана для семьи. Немудрено, что он такой счастливый!» А они только смеялись и не говорили никому, что Она создана для семьи только с Ним и только ему может быть хорошо в Ее доме. Это был их маленький секрет.
Он шел, спотыкался, падал, разочаровывался и уставал. И все говорили: «Зачем Он Ей, такой побитый и измученный, ведь вокруг столько сильных и уверенных». Но никто не знал, что сильнее Его нет никого на свете, ведь они были вместе, а значит, и сильнее всех. Это было Ее тайной.
И Она перевязывала Ему раны, не спала по ночам, грустила и плакала. И все говорили: «Что он в ней нашел, ведь у нее морщинки и синяки под глазами. Ведь что ему стоит выбрать молодую и красивую?» Но никто не знал, что Она была самой красивой в мире. Разве может кто-то сравниться по красоте с той, которую любят? Но это было Его тайной.
Они всё жили, любили и были счастливыми. И все недоумевали: «Как можно не надоесть друг другу за такой срок? Неужели не хочется чего-нибудь нового?» А они так ничего и не сказали. Просто их было всего лишь двое, а всех было много, но все были по одному, ведь иначе ни о чем бы не спрашивали. Это не было их тайной, это было то, чего не объяснишь, да и не надо!...
"... Будда умирал. Сорок лет он шёл, и тысячи следовали за ним. Теперь он умирал. Он сказал: "Это мой последний день. Если у вас есть, что спросить, спрашивайте. Настал час, когда каждый должен идти своим путем".
Беспросветная тьма окутала учеников Будды. Ананда - любимый ученик - заплакал, как дитя, у него из глаз катились слезы. Он ударял себя в грудь, почти помешавшись. "Что ты делаешь, Ананда?" - спросил Будда. "Что нам теперь делать? - ответил Ананда. - Ты был здесь, мы шли в твоём свете. Всё было безопасно и хорошо. Мы совершенно забыли, что есть тьма. В следовании за тобой всё было светом. Теперь ты уходишь. Что нам делать?" И он снова принялся плакать и стенать.
"Послушай, - ответил Будда. - Сорок лет ты шёл в моём свете и своего не смог достигнуть. Думаешь ли ты, что если бы я прожил ещё сорок лет, ты бы достиг своего света? Чем дольше ты идёшь в заимствованном свете, чем больше подражаешь, тем больше ты теряешь. Лучше мне уйти".
Последние слова, слетевшие с уст Будды, были: "Будьте сами светом для себя"..."
...Две Лягушки в животе у змеи обсуждали новые условия жизни.
- Да, не повезло, - сказала одна.
- Не спеши с выводами, - возразила другая. - Над нами не капает, есть бесплатное жильё и пища.
- Жильё - это да, - сказала первая Лягушка. - Но пищи я что-то не вижу.
- Как ты мрачно на всё смотришь. Пища - это мы сами, - объяснила вторая...
